«Лис Улисс» кажется мне очень мрачным произведением (c) Леонид Саксон
Писатель Леонид Саксон, лауреат 2-го сезона "Заветной мечты" за роман "Аксель и Кри в потустороннем замке" (3-е место Большой премии), прислал мне рецензию на первого "Лиса Улисса".

Рецензия сия показалась мне весьма интересной - необычно серьезным и глубоким разбором, научно-аналитической подоплекой, неожиданными (и, замечу, аргументированными) выводами: например, то, что "Лис" - очень мрачное произведение.

Рецензия еще нигде не опубликована, поэтому, с разрешения автора, я публикую ее здесь.

Предупреждаю: многабукаф. Но это многа очень интересных букаф.

Мне было бы интересно ваше мнение.


Леонид Саксон
«НЕ МУЗЫКА ЕЩЁ, УЖЕ НЕ ШУМ...»
Уважаемые любители судить о рецензиях по заголовку! Эта чуть изменённая цитата из И.Бродского не имеет к литературной оценке романа Фреда Адры «Лис Улисс» никакого отношения. Попробуйте прочитать всё...

Попались мне в руки когда-то книги известного учёного. Имя его — Михаил Бахтин. Этот крупнейший литературовед не всегда заботился о доступном изложении своих идей. Не знаю даже, смогу ли я вразумительно пересказать некоторые из них для пользы моей рецензии. Но мне кое-кто поможет, и, надеюсь, общими усилиями мы доведём дело до конца, не нагнав на читателя тоску.

Одной из идей Бахтина была такая: жить — значит участвовать во всеобщем диалоге. Раз во всеобщем — значит в безграничном и бесконечно изменчивом. Диалогичен сам человек, диалогична его культура. А вот властям почему-то это всегда не по нутру: они не любят, если кто много разговаривает. Дали тебе Единственно Верную Истину — ну и веруй в неё, а не обсуждай. Если же ты никак не можешь без диалогов, тюремный надзиратель тебе ответит.

Я уже вижу, как мои читатели одобрительно закивали головами: о да! Это нам знакомо...Просим, просим! И, если что,— поможем богатым иллюстративным материалом. Ободрённый этим, я продолжаю. Если диалог противостоит догме, это ещё не значит, что для участников диалога всё относительно, и все звучащие мнения равноценны. Нужно искать взаимное согласие, вместо того, чтобы слепо подчиняться Единственно Верной Истине или же заявлять, что её нет вовсе.

Тут уже не каждый читатель будет доволен. Взаимное согласие...да ещё и безграничное вдобавок? Только и всего? Но я всё-таки продолжу пересказ. Закономерный вопрос: а как у Бахтина насчёт Бога? (Автор данной рецензии — атеист, ещё точнее — агностик, ещё точнее — ничего в мироздании не понимает и не уверен, что хочет понимать. Но слово «Бог» пишет всё-таки по новой традиции, да и вообще...Мало ли что...) Не Бог ли по Бахтину является этой самой Единственно Верной Истиной, которая и расставит всё по своим местам? Да, считает Бахтин, сверхличностное начало должно существовать. Только это не обязательно «надмирное» существо. Это может быть посторонний нам человек, или всё-таки Бог (что вполне допустимо), или какой-то другой, как его называет учёный, «высший адресат». Адресат этот обладает «высшим пониманием», которое может проявиться в науке, в народной воле, в исторических событиях.

Здесь я опять рассчитываю на понимание в зале. Ещё бы — каждый волен выбрать, что ему нравится! Только у каждой медали две стороны. Исследователь Бахтина Цветан Тодоров, который и помогает мне в этом кратком пересказе, пишет: «В мире Бахтина люди не знают уверенности, присущей верующим, но с трудом пробиваются к взаимному доверию, к независимому участию, к хрупкому согласию. Вместо блаженства им знакомо лишь чисто человеческое непрочное счастье» (ж. «Вопросы литературы», 2005, №1). А «высший адресат», стало быть, стоит в тёмном углу или ещё где, и следит, чтобы всё шло по плану...

Те, кто прочитал роман-сказку Фреда Адры «Лис Улисс» (2005) уже поняли, куда я клоню. Но не будем спешить. Поговорим о Бахтине ещё немного. Образцовые примеры для своего учения о диалоге Бахтин искал у Достоевского. Многие учёные с ним не согласились, считая, что в прозе Достоевского мы видим не подлинно свободный диалог, а попросту, говоря современным языком, учёт чужого высказывания: “Оставьте меня одного, чтобы я мог подумать над тем, что вы только что сказали.” Хотя и это может стать началом будущего взаимопонимания...И ещё одна большая, важная для данной рецензии идея была у Михаила Бахтина: идея карнавала. В отличие от карнавала народного, средневекового, который, как и диалог, противостоит официальной догме, карнавал «литературный» — вовсе не всегда положительное начало. Диалог формирует личность — карнавал растворяет её в толпе. В Евангелиях Христос открывает диалог, тогда как распинающая его толпа участвует в карнавале. Диалог серьезен, карнавал — обращен к смеху, однако, вопреки Бахтину, насилие хорошо приспосабливается к смеху. Тодоров делает из учения Бахтина самостоятельные выводы: учёный, на его взгляд, хотел сказать, что человеческое «Я» должно контактировать с «Ты» и с «Мы», но, конечно, не в средневеково-игровой форме. В какой же тогда? Учитывая, что Бахтин работал при Советской власти и многого не мог сказать прямо, Тодоров и здесь подсказывает: в форме современной демократии. Правда, оговаривается комментатор, такая демократия основана совсем на других потребностях, чем индивидуальный диалог, но именно она делает этот диалог возможным.

От себя добавлю, что особенно ценю в литературном карнавале его приверженность к «маскам» — портретным, речевым, психологическим, — и, конечно, его неповторимую фарсовую атмосферу. Редкий, красивый жанр...Столкнуться с его качественной формой не проще, чем заглянуть на современную танцплощадку и увидеть, что там танцуют менуэт. Из его «легкожанровых» образцов могу назвать «Отель «У Погибшего Альпиниста»» Стругацких, создавших в небольшом фантастическом детективе целую галерею первоклассных «характеров-масок». Но в жанре сатирического романа-сказки подлинным разгулом карнавальной стихии отличается, конечно же, «Лис Улисс». Мне кажется, это настоящая «микровселенная по Бахтину» — буквально со всеми атрибутами!

Начнём с «высшего адресата», или ещё, как сказал бы Кант, с «регулятивной идеи». А применительно к «Лису» — «умеренно-регулятивной», если можно так выразиться. Ею является сама судьба. Действует она через посредника — вещего лиса, который является избранным в пророческих снах. Эти избранные — цивилизация саблезубых тигров, которая пытается не допустить в мир разумных зверей их грядущего губителя Сверхобезьяна (чтобы понять, кто он, нам, боюсь, достаточно посмотреться в зеркало). Тиграм же, как гласит судьба, следует ждать пришествия Ищущего Лиса и, убедившись, что это он, вручить ему карту своих сокровищ. Тогда приход Сверхобезьяна удастся предотвратить.

Главный кандидат в Ищущие Лисы — Лис Улисс. Он также видит вещие сны, и, как выясняется, не он один. Но другие видящие — енот Бенджамин Крот, рысь Анжела Витраж — не способны найти и сложить части разорванной карты (к тому же она в финале оказывается фальшивой, а истинная карта, как упоминалось, ждёт своего часа у тигров). Судьбе нужен именно лис (и, возможно, мы догадываемся, почему, но об этом позже); другим же зверям она посылает сны лишь затем, чтобы дать кандидату в Ищущие Лисы «ниточки» в его поисках, но прежде всего — чтобы он мог проявить себя в ряде опасных приключений и доказать, что достоин карты истинной.

Можно бы, конечно, заявить, что судьба — «лисистка», выражаясь авторским стилем: отчего заведомо лишены шансов на успех рысь, енот или даже главный злодей — снежный барс Нимрод? Но мы уже назвали эту судьбу «умеренно-регулятивной»...Во-первых, Улисса никто не принуждает стать Ищущим. Он вправе отказаться и погубить свой мир. Во-вторых, ему позволено найти троих Несчастных, чтобы они помогли ему на первом этапе поисков. И среди них не только лисичка, а и кот, и пингвин. В финале же они, до этого покинув Лиса Улисса перед походом за сокровищами, одумались и устремились ему вслед, хотя судьба в пророчествах гласила, что Ищущему Лису больше никто не нужен. И почему надо окружить себя именно Несчастными? Наверное, чтобы они потихоньку стали Счастливыми, хотя это не имеет отношения к пророчествам. Сначала каждый в компании Улисса ищет своё: лисичка Берта — любви Улисса, кот Константин — сокровищ, пингвин Евгений — утраченной мудрости саблезубых тигров...Но в итоге оказывается, что важнее всего дружба, пусть даже всё остальное ускользнёт. Так судьба, или «высший адресат», снимает маску «лисизма», оказавшись всего лишь сюжетным приёмом и вдобавок — именно благодаря этой маске — полноправной участницей карнавала.

А карнавал кипит днём и ночью, не давая опомниться ни героям, ни злодеям, ни местной полиции, ни местной мафии, ни сектантам, ни актёрам Большого Трагического Театра, ни частному сыщику лису Просперу, ни даже призракам на Старом Кладбище...Собственно, здесь все актёры, — даже и призраки! — «и каждый не одну играет роль», говоря словами Шекспира, каждый носит, как правило не одну маску. Маски эти сложнее такой кустарщины, как «говорящие имена»: заяц Кроликонне, к примеру, по характеру отнюдь не кролик, а местный «крёстный отец», командующий волками. Бенджамин Крот — никакой не крот, а енот, и по сути дела не археолог - спаситель древних гробниц, а алчный охотник за сокровищами; зав. библиотекой барсук Борис выдаёт себя за генерала, и т. п. А уж сколько раз приходится притворяться и переодеваться главным героям в погоне за частями карты — этому просто счёту нет, они пользуются даже маскарадом несовершеннолетних демонов. Надо сказать, что интереснее всего диалоги персонажей становятся тогда, когда автор позволяет им хоть ненадолго снять маску. И гусыня-примадонна Изольда Бездыханная оказывается куда умнее дуры Лауры, которую она вынуждена играть на сцене; и щеголяющий атрибутами Шерлока Холмса амбициозный сыщик Проспер тем не менее отлично знает своё дело — находит истинного преступника неожиданно для читателя, который, как всегда, считал себя умнее всех; и коала Марио оказывается не просто добродушным шпионом, сочувствующим лису Улиссу больше, чем полагается по долгу службы — а тайным агентом самой судьбы, носителем её мудрости. Конечно, снятие масок — приём редкий. Карнавал есть карнавал, сатира есть сатира, и с психологизмом она, известное дело, как кошка с собакой...а, право, жаль. Злодей Нимрод вообще не получил шанса «высказаться» и оказался бледнее всех не только в прямом, но и в переносном смысле. Может, в будущем?..

Особого блеска достигает автор, используя свой основной в романе приём — фарсовый диалог типа «qui pro quo» — «кто про что». Персонажи могут обменяться добрым десятком фраз, а то и «проиграть» весь диалог, прежде чем поймут (если поймут), что не понимают друг друга. Этот псевдо-, а порой и антидиалог — как будто бы не по Бахтину...хотя ...разве учёный уточнял, сколько усилий потребуется в поисках согласия? Но дело в том, что большинство героев никогда не поймёт друг друга: они словно разделены невидимым бронестеклом. (Ну разве что после пришествия Сверхобезьяна, когда звери лишатся языка и превратятся в бессловесных тварей). Сначала это смешно. Под конец производит всё более зловещее, давящее впечатление, как дождь в Ночь Несчастных (в полуфинале он, кстати, продолжается, и вообще, большинство акций Несчастные совершают вечером или ночью). Если нижеследующая цитата не убедит читателя, других средств у меня нет:

«Проспер: Может, все-таки откроете дверь? Тогда мы сможем нормально поговорить.
Инспектор: Не открою.
Проспер: Почему?
Инспектор: Потому что тогда мы сможем нормально поговорить. А это в мои планы не входит. Я предпочитаю, чтобы вы ушли».

«Лис Улисс» кажется мне очень мрачным произведением. Что хорошо иллюстрирует прозвучавшую выше мысль: зло и смех превосходно сочетаемы. Дай Бог основным героям понять друг друга, пробиваясь вперёд без веры в высших заступников, да порой и в своего «обезумевшего» чистоплюя-шефа, решившего бороться с конкурентами, надев белые перчатки. Но они помнят, что, кроме Улисса, никому в этом мире не нужны...а счастья, пусть и хрупкого, так хочется! И такая мысль у нас (вернее, у Цветана Тодорова) тоже звучала, помните? «В мире Бахтина люди не знают уверенности, присущей верующим, но с трудом пробиваются к взаимному доверию, к независимому участию, к хрупкому согласию». И тодоровская демократия не слишком разряжает обстановку, хотя в «Лисе Улиссе» она явно работает: раз нет закона, что призрак не может подать жалобу в полицию — извольте её принять! Вот только...документы, господин призрак! Нету? Прискорбно...

А теперь два слова о верующих. Точнее — обезьянах-сектантах, чающих прихода Сверхобезьяна в надежде (напрасной!), что он их возвеличит. И здесь автор наверняка вспоминал знаменитую цитату из Фридриха Ницше: «Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще человек больше обезьяны, чем иная из обезьян» ( «Так говорил Заратустра»). Только Ницше грезился Сверхчеловек, а этим...Правда, хоть мы и в сказке, я не стал бы на месте автора помещать в замке графа Бабуина камеру пыток. Сказка ложь, да в ней намёк, а подлинные сектанты — народ очень хитрый и, увы, более современный, чем хотелось бы. Спору нет, хорошую пародию на обывательские толки о сектантах демонстрирует доверчивый пингвин Евгений («пьют кровь, оскверняют святыни, подкупают чиновников, стремятся к мировому господству, воруют младенцев, захватывают города, требуют выкуп, взрывают мосты, берут заложников, прославляют порок... Да, и пьют кровь!»). И не сам ли Улисс в ответ вздыхает: «Не стоит верить всему, что пишет желтая пресса, и о чем сплетничают вокруг. Сектанты вовсе не чудовища, просто они... странные. А странное и непонятное всегда вызывает подозрения, отсюда такие глупые слухи»? Но на деле сектанты графа Бабуина таки стремятся к мировому господству, и младших сестёр воруют, и полицию подкупают, и кровь если не пьют, то используют в демоническом ритуале...Самопародия?

Впрочем, это я к слову. В целом же «авантюрная история» «Лис Улисс», как сам автор определяет её жанр, — один из лучших в известной мне русскоязычной литературе примеров сказочного романа-карнавала с прекрасной сатирико-философской диалогической инструментовкой. И не случайно главный герой преодолевает главное искушение Судьбы — обманув конкурентов, единолично владеть картой сокровищ, — погружаясь во сне в своё подсознание. Там, в подсознании, обитает его двойник, черно-бурый лис сомнений по имени Луисс. Черно-бурая совесть, так сказать, с более редким и драгоценным мехом, чем у Улисса, Луисс побуждает поделиться неправедно добытой картой с обманутыми конкурентами и стать достойным Ищущим...кстати, вовсе не обязательно лисом! Просто — Ищущим. И путь к Луиссу, заметим, лежит во сне Улисса через замок обезьян-сектантов, в самый нижний его ярус. Замок превращается в символ человеческого сознания, сбитого с толку ложными суевериями, Сверх-самообольщениями и прочими туманами...но если поискать, на самом дне всегда отыщется совесть.

Не будем задаваться вопросом, а сумел бы Улисс (носящий римский вариант имени хитрейшего из сверхобезьянских хитрецов — Одиссея!) раздобыть хотя бы и фальшивую карту, не обманывай он своих врагов...Отгоним мысль о том, что судьба могла всё-таки не случайно «взять курс на лиса», символ хитрости звериной. И что при всём своём могуществе даже судьбе (и даже ещё более могущественному автору) не избавить хорошего героя «авантюрной истории» от авантюрных методов. Всё это только подсознательные подозрения, не доказанные текстом. А и доказав, станем ли мы от этого Счастливее?..

На «подсознательной» ноте я и прощаюсь с Лисом Улиссом, Лисом Луиссом, Бертой, Константином, Евгением, а также с прочими масками этого замечательного карнавала. Музыка подлинных чело...звериных отношений всё-таки пробилась сквозь ночь и дождь. Не вина автора, что эту музыку так легко заглушить. А мне пора прояснить заглавие моей рецензии, даже если вероломный Сверхчитатель и не подумал её штудировать, сразу заглянув в конец:

И только ливень в дремлющий мой ум,
как в кухню дальних родственников — скаред,
мой слух об эту пору пропускает:
не музыку ещё, уже не шум.

(И. Бродский. «Почти элегия»)